Идущие. Книга I - Лина Кирилловых

— Тонкости взаимоотношений местных племён нам незнакомы. Армейцы, вы, кто кому подходит… — командиру ещё есть, что спросить. — Но почему деревенских не насторожило то, что в прошлое пришествие конфедераты не вернулись из города? Неужели никто не заметил?

— Они всегда возвращались другой дорогой. Огибали город камней по дуге и уходили севернее. Наши, если кто о них и думал тогда, ничего не заподозрили. Ну же, Костыль, иди…

Пророчица кивает ему на выход, туда, где утреннее солнце и толпа. На Серого она больше не глядит — будто он пустое место. Пасечник поднимается — долговязый, широкоплечий. Серый, которого он снова берёт на руки, кажется в его объятиях совсем маленьким. Лицо у него белое и бескровное.

— Я пойду с ними, — вдруг вызывается Лучик.

Пророчица щурится на неё, не понимая причин сказанных слов, а ещё того, почему эти слова прозвучали не просьбой. Наверное, не привыкла, свои-то по-другому к ней обращаются.

— Зачем? Костыль знает дорогу.

— Я тоже думаю, что он не заблудится. Но мальчик выглядит плоховато. Да вы сами взгляните, какой он бледный. Похоже на отравление… токсическое… Это от дурмана?

— Может быть. И что? — пророчица дёргает плечом. — Меня не особо беспокоит его здоровье.

— Это заметно. Но, — Лучик решительно подходит к стоящему в ожидании Костылю, который добродушно улыбается. Тени от полей шляпы падают на лицо, делая улыбку ещё и печальной, хотя не факт, что печаль только теневая иллюзия. — У меня тут сумка с лекарствами, и я намерена применить некоторые из них по назначению. А именно, привести мальчика в сознание и помочь ему, если его будет рвать или что похуже.

— Простите за дурман, — говорит пасечник.

Курт делает вид, что аплодирует.

— Она у нас упрямая, — объясняет он с нежностью. — И добрая. Зверюшек любит… и детей…

— Все это лишнее, — ворчливо произносит пророчица.

— Просто заприте меня там же, — предлагает Лучик уже более миролюбиво.

Она протягивает Костылю свою винтовку.

— Возьмите. Лекарю ни к чему оружие.

Он ловко, не отпуская Серого, перекидывает винтовку за плечо. Пророчица колеблется.

— Худенькая и маленькая, — улыбается пасечник в ответ на её сомнения. — Что она мне сделает, эта девочка? Пусть пойдет, поможет. И мальчику будет не так грустно и одиноко. В тот самый час, когда… В тот самый час ему станет необходима поддержка. Обняться, взяться за руки, может, поплакать… А я здесь помочь не смогу. Меня он, думаю, больше никогда знать не захочет… Я бы и сам не захотел. Ну что, идём?

Небо уходит к горизонту, чем дальше, тем больше белея, и ввысь, наливаясь плотно-синей мерзлотой, которую пока ещё не может растопить слабое рассветное солнце. На остроконечной траве стынет роса. Там, где по ней потоптались ногами, серебристое стало темно-зелёным, примятым и плоским. Плоские и человеческие лица вокруг — словно сделанные под копирку. Туповатое недоумение, — куда выпустили-то? — неприязнь, болезненное любопытство. Все чувства видны, как на странице книги. Возможно, позже они тоже рассыплются пеплом. Деревенские расступаются, провожая взглядами трех людей. Лучик придерживает голову Серого, когда Костыль несёт его обратно в родной дом, и просит не шагать так широко — не успевает.

— Увы. Не дал творец роста, — поясняет она с некоторым смущением.

— Почему же «увы»? Для девушки, тем более такой молодой и красивой, невеликий рост — украшение, а не сожаление… Творец. Кто творец вашего мира?

— У нас много разных верований, поэтому — без понятия.

— А наука у вас есть? — спрашивает Костыль.

— Есть. Конечно, есть, мы ведь в некотором роде её порождение… Она тоже частично наш творец. Наш, Идущих…

— Вы не удивились, что я спросил про науку, — с интересом отмечает пасечник.

— Потому что вы говорили, что были учителем.

— Это-то да…

Он примолкает, ёжится — прохладно.

— Четвёртая ни при чём. Что эти люди накинулись… Она всегда была с нами. Да она и не стала бы… Зачем ей?

— Не знаю, в чем тут дело. Но Пётр получил по заслугам, вот что я зато знаю, — отвёрнутое лицо Костыля внезапно кажется очень злым.

— Он и правда был… таким нехорошим? — мягко спрашивает Лучик.

— Хуже! Видели вы бы, как он относился к Серому… И беспробудно пил. Но пил, это ладно, это лишь то, чем губят самого себя. А своей ненавистью он губил сына.

Серый, уткнувшийся подбородком в грудь, вовсе не выглядит, как причина для ненависти.

— Почему?

— Почему ненавидел? — Костыль от души сплёвывает. — А это надо было бы спросить у него самого, да только как теперь… Может, потому что подсчитывал деньги, которые тратил на прокорм ещё одного человека, а мог бы потратить на выпивку. Может, потому что сын не интересовался столь любимой Петром охотой. Может, потому что позволял себе спорить и возражать. Может, потому что был слепым. А, может, просто душа у Петра была с гнильцой, что для меня всего очевиднее…

Лучик дипломатично молчит, пережидая, пока всплеск злости уляжется.

— Умер и умер, — отрывисто заканчивает Костыль. — Туда Петру и дорога. И всё про него. Лучше поговорим о вас.

— О чём именно?

Пасечник вздыхает, печатает следы в пыли и собирается с мыслями.

— Мне хотелось бы, чтобы вы оказались благоразумны, — медленно произносит он. — Но, глядя на вашего главного, того, кто с седыми волосами, я начинаю сомневаться. У него вид мятежника. Подобные не смиряются.

— Капитан всегда так выглядит. Лицо такое. Суровое, немного угрюмое… Мы-то привыкли.

— Где он получил свои шрамы? В какой-то битве?

— Не знаю. Это его личное, тайное… Вообще я думаю, что да. Давным-давно он сражался с чем-то страшным.

— А вы?

— Что?

— Вы сражались?

Лучик широко улыбается.

— На эпические битвы я не гожусь. Так, если только чуть-чуть…

— Но всё-таки приходилось, — Костыль внимательно косится.

— Было как-то, — признается Лучик с всё той же обезоруживающей улыбкой. — Хотя в большинстве случаев всякие конфликты и сражения удачно проходят мимо. А ещё и мои меня берегут. Я у них самая младшая. Мы же вообще не солдаты, мы вроде как учёные. И не смотрите на оружие. Оно для защиты, не для нападения, я его и не люблю, по правде говоря: тяжёлое, плечо натирает…

— А мне — в самый раз, — Костыль шутливо кивает на винтовку за спиной.

— Подарить? — Лучик тоже шутит. Но напоминание ситуации — страж и двое заключённых, пусть один из них и добровольный — заставляет сменить тему.

— Откуда вы, прежние? — спрашивает пасечник.